ИНТЕРВЬЮ С ГИЕЙ МИМИНОШВИЛИ

                                                          Оригинал текста интервью взят с ресурса http://be-inart.com/
  После первого знакомства на фестиваля ЦЕглина мы договорились с Гией Миминошвили встретиться в воскресенье в середине дня. Чтобы, как творческие люди, поспать подольше, но и вечер оставить свободным. Удалось реализовать только самую первую часть плана – все выспались, встретились, но дневная встреча заняла и весь вечер. Несколько раз мы вставали, пора, мол, и честь знать. Один раз даже сделали пару неуверенных шагов в сторону двери – но разговор захватывал, темы вытекали одна из другой, а иногда просто выскакивали как грибы после дождя… Расстаться с Гией было просто невозможно – прекрасный рассказчик, мастер, профессионал и, как почти все на Кавказе, – философ в мыслях и словах.
Но обо всем порядку. Мы зашли в небольшую, но очень чистую и уютную мастерскую Гии. Первое, на что упал взгляд – даже не на предметы, грамоты и дипломы Гии, развешенные по стенам, а на чистоту. Это было очень непривычно для керамической мастерской, где всегда много глины, воды, творческого беспорядка… Второе, что также захватил взгляд – полки на стене, полностью забитые литературой, зарисовками, эскизами, книгами, журналами… Мастер, который все время учится, читает, сравнивает, экспериментирует… Немного набила оскомину истина, что успех – это талант на 10% и трудолюбие на оставшиеся 90. В мастерской Гии эти 90 процентов выглядывали из всех углов.
На правах хозяина Гия усадил нас за стол, сам остался стоять.
Вы же знаете, каждый художник считает себя великим. Я постою – буду выше казаться. – Улыбнувшись, добавил: - Но чем он мельче, тем настырнее.Рассказ о себе Гия внезапно начал со своих первых впечатлений от Украины, первых знакомствах, первых выставках.

 Я попал на один из первых пленеров в постсоветское время, в начале 90-х в Комсомольске. Там огромная дырища в земле, ее даже из космоса видно. Они там металл на пол-мира копают и при них  было керамическое производство. Там мы все перезнакомились и это было очень запоминающееся время. Мы были молодые, свеженькие, сильные. Мэр, который был последнее время в Киеве – Попов, он был мэром этого городишка. Город был удивительным – везде разруха, вы помните это время, 93-й год. Купоны, миллионы у всех, а тут – заезжаешь как в воинскую часть, бордюры везде побелены и все такое. Как какой-то рай социалистический показательный. И люди на редкость культурные, без матов, принимали нас в кабинетах. Говорили вполголоса, с художниками на полуреверансах. Великолепный выставочный зал и это у черта на куличках. Нет, конечно, они плакали, что денег нет, это у них автоматически происходило, но порядок был при этом просто образцовый. Это было как в яму оркестровую попасть, какой-то другой мир – все такие тонкие, изящные, без дурного пафоса. Город показали нам – он был как в американских фильмах: небольшой городок и шериф, который всех знает и молоко по утрам развозит. Это я к чему? Описываю атмосферу, в которой состоялась наша первая встреча керамистов, одна из лучших выставок, которые я когда-либо вообще видел. Не потому что я там участвовал – там было много людей. И Вайсберг, и Московченко. Не было никаких ограничений по паспортам. Там были и скульпторы, и живописцы.
А вот эта идея, работа, что прямо над столом здесь, это оттуда?

Да, оттуда. Причем предлагали купить, что редко бывает. Я сказал – нет. Потому что она вобрала всю энергетику, что была там. Часть работ там осталась, судьба их неизвестна. Снимали тогда на слайды. Это сейчас любой телефон – полнометражная съемка. Даже если слайды сохранились, это была такая кислота, что без свидетелей на них не разберешь, что изображено. Сколько там цветов – три или пять… Что там на слайде – твоя скульптура или чья-то картина…

 Гия, а к чему у Вас душа больше лежит? Какие настроения?

Все мы, художники, в первую очередь являемся реакцией на что-то. Может быть, где-то я забегаю вперед своего дворника, метров на пять, но в общем мы реагируем. Как – это уже второй вопрос, у каждого свои методы, свои эмоции. Какие-то раздражители попали и ты либо «квитнэшь», либо вянешь, и что-то с тобой происходит. Либо замечтаемся и убежим куда-то там и дальше, чем ты можешь и чем нужно… в силу иррационального, мы выбегаем, планы себе строим. Я бы назвал этот механизм реакцией на раздражители. Солнце встало – нам жарко, много воды – задыхаемся. А художник вообще по своим каким-то психоклиматическим устройствам так устроен. У него еще дождь не пошел, а уже ревматизм душевный… Тем более, он всегда с похмелья, раздражен и раньше чувствует, ему сейчас нальют или нет. По существу, художник больше открыт для каких-то внешних раздражителей.

По сути, я пытаюсь как-то ответить прямо, дать такой прямой ответ. Но при этом постоянно увиливаю.

Что я люблю?.. Вообще процесс как бы, структура этого любления известны – это попадаешь на какую-то тему, волну и тебя, как в детстве, засосала эта пластинка удовольствий и, если у тебя еще что-то получилось и заиграло… пока этот завод не кончится. Поскольку тут еще и навыки нужны, пластинка получается долгоиграющая. Ты не можешь, как на холсте, раз – выплеснул и пошел себе гордиться. Это техника, оно наполовину само тебя делает, наполовину – ты его. Т.е. здесь борьба и сотрудничество, это процесс постоянный. Кто кого больше делает, еще очень большой вопрос. Оно тебя воспитывает своим характером, технологическими какими-то подсказками, трудностями тоже – тормозит, двигает и вовлекает. Тут отношение полов, собственно, проецируется на этот материал. Ну, и другие материалы тоже… графика, например.

Сейчас при всяких электронных делах мы уже воочию видим, как можно трансформировать одно и то же биллион раз и очень оперативно и т.д. Но там ведь тоже есть свои открывали-закрывалки, если чуть-чуть переборщил, удовольствия уже не получишь,  т.е. важна мера, длина волны и т.д. В каждой технике свои нюансы, там, где возможностей миллион, но и ответственностей тоже миллион, потому что это может быть тут же фуфло. Это технологии, ты можешь зачищать, превращать рисунок в фреску, в мозаику, баловаться сколько хочешь, но все посмотрят и скажут: «Это сделал компьютер. А что ты сделал?» И начинается: нет ты, нет я. Возвращаясь к отношениям полов – вроде, сколько веков знают, разрублены две половинки. Меняется образ, внешность… и не иссякает этот взаимный интерес! Она что-то всковырнет, этот что-то топнет и вот оно плещется до бесконечности. Новый день, новые какие-то раздражители…

Часто дискутируем на тему творчества, высокого искусства… «Фарфор – искусство! Это техника высочайшая подчас, это золото. Это технология сложнейшая, иногда требуется до 10 повторных обжигов, чтобы создать роспись и т.д.» Только большому мастеру высокой квалификации могут позволить расписывать вазу, например. Потому что стоит задача – не запороть.

Да, это тяжелая работа, поэтому это дорого.

Вот: тяжело и дорого. А где же творчество? В 19-м веке, пока печи были на дровах, нужно было сжечь березовую рощу, чтобы получилась ваза. А если не получилась? Пробовать снова и пилить новую рощу? На мастерах лежала большая ответственность – чтобы не было брака и шло как по писаному. Оно и шло. А где искусство? Искусство не бывает по писаному.

А в керамике несколько иначе. Мастер берет глину…

Фарфор тоже керамика! Керамика – это общее. Я не рассматриваю что-то как пик, фарфор в данном случае.  Пиком чего-то может быть горшок!

Понятно, о чем я… Слова понятны, а о терминах всегда можно договориться! Я как раз про керамистов говорю. В моем представлении творчество керамиста близко с творчеством живописца по свободе творчества, отсутствию страха… Художник просто берет кусок холста, краску, это все недорого, как материал. И начинает пробовать. Не получилось – снял, смял, перегрунтовал и опять в поиск. Если вспомнить Матисса, он в своих интервью говорил, что простота его работ кажущаяся. Он сначала все пишет в классической манере. А потом шаг за шагом убирает все лишнее, все второстепенное. Обнажая саму суть. Он делал до 150 предварительных эскизов для своих работ. А как сделать 150 эскизов в росписи фарфора… Если уже после трех проб роща закончилась…  Керамист делает то же самое – ищет, лепит, сминает, опять лепит, опять сминает… нет страха испортить, нет задачи просто повторить уже пройденное. Пусть даже и на высочайшем уровне.

Это вообще колоссальная тема, прекрасная, как мне кажется, потому как суть всего явления искусства сводится к этим разбирательствам: что есть что. Поиск, само собой, тоже очень многоважен.

Я это к тому, что керамика, как и холст, дают художнику большую свободу. Если у человека есть идея и понимание как это сделать… И, как вы сказали, материал сам подсказывает и ведет тебя… Но это надо понимать, надо чувствовать, надо владеть материалом и технологией… Потому что голая идея… Была идея – человек должен летать как птица. И пятьсот лет еще со времен Ивана Грозного прыгали с колоколен с одним и тем же результатом. А потом пришли братья Райт,  оставили в покое колокольню, а взялись за аэродинамику и поиск формы и материалов. Поэтому когда есть идея, одно дело, когда ты ее на пальцах объясняешь, другое – когда художник выражает ее своим пластическими или иными средствами.  Это всегда не конкретно, это система образов.

- Поэтому, когда разложить эти составляющие – одно без другого не может быть. Но аспект психологический тоже очень увлекательный в арте, как таковом. Определение арт совершенно однозначно гласит: Это то, что не нужно совсем. Я, конечно, немного сгущаю, ужесточаю, но… Им нельзя забивать гвозди, его не съешь и т.д. Это нечто не материалистичное.  Оно выражено может быть в материале, а может быть вербально, в вибрациях музыкальных… Мы отрываемся от материи, это наша мечта, чтобы уйти в духовное… хотя ноги в тепле тоже все хотят иметь. И вот психологический аспект, как мне кажется, заключается в поиске совершенства, как в форме доказательства, что ты мастер, ты делаешь арт. «Ну вот, фарфор и лепестки как живые. Имеют розовый цвет и просвечиваются на солнце». За этим по большому счету стоит страх. Это тоже глобальное понятие, одно из основных понятий. Я имею в виду мотивацию художника. Он оголен и как любой психопат, боится всего: косого взгляда, шушукания за его спиной (он не расслышал, хулят его или хвалят… и вдруг кто-то хихикнул в кулачек). И он уйдет и может выпить ящик водки. Не дослышал или ему что-то показалось… Чтобы не впасть в пропасть, он должен абсолютно объяснить, чтобы вообще никаких сомнений не осталось… «Ах, так это он сделал такие лепестки? Какой мастер… Лепестки как ноготь, прямо на солнце светятся». Это страх, что тебя могут неправильно воспринять. Хихиканье фрейлин каких-то за спиной, которых знать никто не знает и никогда не вспомнит. Это паника пред небытием, если уж так глобально. Почему мы боимся этой улыбки, этого смеха – «а его же не вспомнят. Или его вспомнят, а меня не вспомнят…» Вот, собственно, страх перед исчезновением, он и подталкивает. Лучше я все спалю, сожгу и новое сделаю, но не запорю, не испорчу… Ноготь останется, след в веках. А начну что-то свое делать, вдруг не поймут, вдруг не запомнят?

Если глобально, вот Китай и ты не говоришь о миллиардах китайцев, которые положили косточки на этом деле, а берешь его как одну единицу и говоришь о китайском фарфоре с его вековыми традициями так запросто. В этом всем прекрасно видишь, что не существует вверх-вниз, вправо-влево. Мы в невесомости. Куда нас закружит, так мы и отреагируем.  Кому-то после этих полетов, нервных срывов захочется в андеграунд и рисовать фекалиями (прошу прощения).  Но ведь это тоже вписано в историю искусства. Это и дадаизм, и усы пририсованные. И опять-таки после всех этих страхов вдруг проснулся в тебе ребенок, топнул ножкой и говорит: я не хочу  все эти красоты, я начинаю с чистого листа.

Вот этот стол на выставке, мимо которого не прошел ни один посетитель, ни оставил равнодушным ни одного зрителя. Как зародилась идея?

Во-первых, это не стол. Это хлеб. Очень легко сделал. Это и есть ремесло, есть то техническое, когда ты выпячиваешь из себя – я могу! Вот, я могу и скатерть сделать. Ах… ты можешь скатерть сделать… из керамики. А действительно – и стирать не нужно. Это один из фокусов, чтобы создать «иллюзию», что ты – Мастер! И поэтому у тебя должны купить за 300 долларов какую-то фигню, которым ни гвоздь не забьешь, ни цветы в нее не поставишь.

Но эстетическое удовольствие…

Как по мне, это очень слабое оправдание для ненужных предметов.  Если бы я был какой-то бизнесмен, например, я бы очень критически относился к тому, что называется искусством. Искусство – все, по большому счету. И это не всегда какие-то определенные вещи.

Это Вы объясняете, что стол является связующим звеном…

Я говорю, что для меня это хлеб. Стол связывает меня с гастрономом. Если бы не такие предметы, как стол, я был бы голодный.

Вы это делаете для ремесла?

Да. Без ремесла не было бы всего того, не нужного. Вот вам диалог публики:

- «Сделал какую-то непонятную вещь. А что это? А как это?  Нет, ты посмотри, какой он стол сделал! Ах, так он может!

- Да, смотри, я могу опереться, чашку положить. Так значит, он что-то умеет. Стоит обратить внимание на какие-то другие его предметы».

У Вас есть совместные работы. Почему возникают такие союзы, и как они возникают?

Это как на дне океана – есть краб, и он умеет копать. И рыба – копать она не умеет, но на сверху плавает, все видит. Но ей нужно убежище.

Вот баобаб, растет 300 лет. И раз в год он цветет, причем ночью. И есть такие птички, которые прилетают именно в эту ночь и у них именно такие клювики, которым они могут этой ночью выпить нектар этого цветка и опылить семя. А на следующее утро уже все. И птичка встречается с баобабом. Один раз в год ночью.

С Давидом Шарашидзе Вы уже здесь познакомились?

Это тутошнее.  Есть такое понятие как землячество. Система координат. Здесь все срабатывает не на уровне личностном, а на более глобальном уровне.

Вы говорили, что керамика дает свой эффект, ведет за собой. У японцев свой взгляд, своя религия. Каждая вещь имеет свою душу, синтоизм – все в мире неповторимое и индивидуальное. И живет своей жизнью. Они не ищут образов как таковых, ищут своеобразие каждого предмета, материала, потеков глазури… как материал живет, как он дышит, как течет…

- Вот вернемся к Китаю. Мы опять говорим как о единице, хотя это, конечно, целая цивилизация, которая прошла все стадии. Все народы примерно одного возраста. Это так и никак иначе. Все эти штрих-коды, которые мы придумали, они очень нужны. Это – паспорт всего: свой - чужой, приму - не приму, возьму - не возьму, возможно – не возможно и т.д.  Точно так же все народы прошли этап прочтения среды как живой. «Камень заговорил» и т.д. Язычество… Просто они по каким-то своим специфическим причинам, скажем так, островитянским (это все о Японии) и, может, еще по каким-то причинам – не просто остров, а еще его постоянно болтает… трясет… Они более обостренно все воспринимают, т.е. их психоз, их невроз превышает все остальное. И, например, такая же почти культура Китая – у них не все так шатко, не так закрыто берегами. А те постоянно на кораблике, причем постоянно как бы тонущем.

Когда мы оказываемся в замкнутом пространстве, безусловно, каждый предмет приобретает другую ценность.

Т.е. материал оказывал на Вас какое-то влияние?

Я очень люблю украинское слово «чинники». Оно мне кажется более емким, т.е все чем-то начинено. Вот взять в руки глину… Собственно говоря, с этого момента начинается огромная работа.  Еще никто не разложил, почему возникает это… Мы можем догадываться: потому что я увидел чайную церемонию, а также у кого-то стоит такая чашечка, которая мне очень понравилась. Т.е. миллион каких-то вещей, которые вдруг (а они где-то копились) были где-то… а тут вдруг все это упало и оно все сошлось. Т.е. с одной стороны, это все наша воля – я взял глину, перемесил и решил сделать пиалу. С другой стороны, это куча случайностей, которые копились и потом вдруг вылились. Словил ли я кайф, что я его прокрутил (гончарный круг)? Первая любовь, какая она – горькая, сладкая? С чего все начинается? Как пишется история болезни работы с материалом, который попал тебе в руки? Сам материал, потом восхищение людьми, которые с ним работали – это все первично. Это все наши матричные дела, инстинкты, откуда все идет и почему, собственно говоря, нравится. Я знаю великолепного человека, который мне сказал, что ничего сложного в этом нет. А я взял и поверил… Как этот так – это обжиг, высокие температуры… пальцы можно обжечь. А мне говорят – одень перчатки. Это как введение в некое таинство, инициализация перерождения. Ты был обычным человеком, а тут – всё! «Все, мама, я выхожу замуж! Решение принято внутри. Люблю и все! Кого? Керамику!» - «Ой, доця, зачем же я тебя растила, у тебя руки такие ухоженные, маникюр и т.д. Ты же музыкальное заканчивала». – «Нет, все! Я буду в глине…» Боже мой, в семье горе…Закончила техникум с отличием, а пошла в свинарки…

Печать присутствия

Все это очень забавно, но примеры этих людей, которые флагманы нашего отрезка времени, они восхищают. Когда человек из, по существу, ничего, сделал очень крутую штуку… При том еще ты знаешь, что этот человек прочитал кучу книг, цитирует литературу, владеет информацией… И это придает какую-то ауру, не в религиозном смысле…Это как ты видишь профессора, на лекциях которого ты не был, но за ним шепот: шу-шу-шу… «профессор… гений…» А тут ты появляешься у него, слушаешь и понимаешь, что он велик, хотя и прост.  А там еще если в каком-то каталоге встречаешь и понимаешь, как он колоссален… Мэтр… его ценят… У тебя мурашки по телу… И ты понимаешь, что это правильный выбор. А когда ты еще какие-то первые неуклюжие горшки принес, то тобой начинают гордиться и понимают, что да – ты не в лайно вступил!

Это все вещи, эта бесконечная восьмерка. Все это взаимосвязано. С одной стороны – мифология, безусловно, которая тут же творится: сжигаются, низвергаются целые цивилизации… А потом вдруг раз – и появился интернет. И все библиотеки бесконечные, припорошенные пылью… Хотя какая это была магия… Этот запах бумаги совершенно особенный… И вдруг – весь мир на ленточке новостей. Керамика – одна из таких очень консервативных техник, с одной стороны. А сейчас, не успел я еще проснуться, смотрю репортаж на Дальнем Востоке, на Байкале. Снимают ребята целые блоки информации и тут же вывешивают фотографии и я знаю, кто и что там делает (выставка на пленере). Тут в Опишне кто, что делает, каждый день снимают, выставляют в сети. Ты можешь  онлайн, по существу, наблюдать на таких расстояниях, где и что делают твои коллеги.

А вот для Вас лично был какой-то мэтр, который повлиял на Ваш выбор? И где вы определились со своим выбором – керамика, скульптура?

Буду откровенен, я поступал в академию на факультет живописи. Начнем с детства, чтобы было понятно. Я рисовал, как и любой ребенок. В детский садик я не ходил, собственно, почему я и начал рисовать. Потому что все, кто ходил в детский садик – рисовать бросили. Я умудрился в самый первый день упасть с какой-то лестницы, разбить себе лоб и больше меня мама в садик не отпускала. Меня комиссовали навсегда! Естественно, родители работали.  Меня нужно было чем-то занять, это было спасением от безделья. Мамы нет, мир черный и я с помощью карандаша пробовал рассказать о своих бедах. Потом детская художественная школа, это то, что я уже хорошо помню. Я помню учительницу, которая там была. Абсолютно точно помню – от обуви до заколки в волосах. Это было в 4-м или 5-м классе, когда я туда поступал. На приеме нужно было нарисовать вазу, примерно 30см. Помню эту вазу, белый лист и заостренный карандаш. Это был все-таки какой-никакой экзамен. До этого я не думал о том, что такое симметрично-асимметрично, тем более, мне не приходилось рисовать белое на белом фоне, поэтому мне очень запомнился этот экзамен. Он не был оценочным, но он был принят – не принят! А мне очень  хотелось в эту школу. Во-первых, когда я увидел эту учительницу, я в нее влюбился. Знаете, как бывает, когда возникает какая-то доверительность к человеку, а она ведь – художник! Возникло чувство, что она твоя вторая мама или что-то в этом роде. И второе – задание, которое меня спантылычило: белая ваза, белая бумага и черный карандаш. Что здесь можно сделать? Для меня это было впервые в жизни.  И мне это запомнилось. Она мне, помню, журчащим таким голосом объяснила что-то такое: «Ты же понимаешь, что посредине проходит линия симметрии и левая и правая сторона одинаковые? Да, детеныш? И горлышко, и тулово вазы соотносятся  и т.д. Знаешь, да?»  Я ей – естественно, да. «Ну, ты рисуй». И вот эта ваза, белая бумага и заостренный карандаш… Я делал этот рисунок, почти не касаясь бумаги. Т.е. очень условно, оно же белое, теней нет, и я создал нечто такое… Она пришла, ахнула. Это у меня запечатлелось. Не помню, что она сказала, но я понял, что принят. Но это я так далеко начал.

Вообще-то я хотел быть художником, значит, живописцем. Но на живописца сдавать было нереально, нереально в принципе. Там даже конкуренции не было как таковой. А на декоративно-прикладное отделение вполне – 8 человек на место. Это было уже по сравнению с живописью: «Заходи, кто хочет!» В первую попытку я не поступил. Мне сказали: «Парень, это не твои рисунки». Это не подлежало обсуждению, второго дня не было и т.д. Мимо прошел человек – вжик, не твое. И ни оправдаться, ни доказать… Пока я все это разложил, а потом было так оскорбительно все это собирать и все это так быстро объявили. Это было все равно, что меня расстрелять! Но – что ни делается, делается к лучшему. На самом деле для меня это было идеально, т.к. потом, пройдя через эту смертельную инициализацию, я обрел кучу совершенно колоссальных друзей, с которыми я познакомился в процессе подготовки к поступлению. Во-первых, я поступил на подготовительное отделение. А там уже все рисунки подписывал ты и твой педагог. Это уже была защита от расстрела, первый этап при поступлении я проходил как бы автоматически. На самом деле, это была первая ступень к поступлению, потому что ты знал всех и вся… Ты уже оказывался в самой академии, самой среде. В принципе, это для каждого института и каждой фирмы очень правильно. Ты знаешь человека, он знает тебя.

Второе, я готовился по языку и литературе. Я ходил к репетиторам, и мне повезло – они оказались очень серьезными людьми. Они выучили меня школьной программе, но под совершенно другим углом. От них я вышел по уши влюбленным в литературу и отчасти хорошо знающим ее.  Они мне дали свои наработанные ключи.

Это культура в целом, это же не техническая грамота.

Да, конечно же. Мне это потом в жизни было совершенно необходимо. Они меня научили, как нужно читать. Это было не формальное общение, это был кружок, когда за столом сидят единомышленники. Да, он – профессор, а я – какой-то абитуриент, но наша «спильна мова» – наша тайна и наш секрет. Они просто приоткрыли мне ее. Я сейчас перепрыгну, когда я сдавал экзамен уже, я все это рассказывал с удовольствием, потому что я знал и любил все это. Там у комиссии приемной была такая система – четверку мог поставить принимающий педагог, а за пятеркой нужно было идти к председателю комиссии. В моем случае так получилось, что я сдавал экзамен, а за моим стулом стал председатель комиссии, опершись на спинку, и слушал меня. Я понял, что вся комиссия кайфует от того, как я, какой-то шалопай, рассказываю о таких нюансах. Главный заулыбался и тут меня вообще понесло. Классно, когда ты чем-то владеешь. Сёрфинг это будет или что-то другое… или каллиграфия. Ты сам начинаешь получать от этого удовольствие.

В керамике литература… это вообще другая сфера, без этого вообще невозможно что-либо развивать. Без истории. Нет таких дисциплин, которые не входят в эту работу. Это не буквально, это не то, что я сам списываю что-нибудь, оно стоит за всем этим, за творчеством. Речь идет о самотребовательности, ты не можешь себе что-то позволить. Ты можешь что-то в подворотне алкашам сказать, выругаться, но в работе – это святое, ты не можешь упасть ниже, чем… Все, что нам дает жизнь, это необходимо. Мы должны вникать и те люди, которые наблюдательны… Чем человека природа вооружила хорошо, память, например, это его дар и он должен это использовать. Отсюда и кайф – его кайф и кайф людей, которые его окружают. Плавает человек, например, красиво – это же удовольствие посмотреть, как он плывет… Я просто барахтаюсь, а он – в своей стихии. Тебе передается чувство элегантности, кто-то пытается быть просто на поверхности, а он – просто в стихии… балуется, играется, радуется. Это тоже самое в литературе или мастера за кругом: вот он крутил, а потом одним движением раз – и срезал… И – ааааааа… И не потому что он технарь, а потому что он радуется.

- Вы поступили на отделение монументалистики?

- Нет, поступал я на скульптуру, там и застрял. Во-первых, там были колоссальные люди. И я понял, что это направление содержит и живопись, и скульптуру, и какие-то тектонические, архитектурные дела и пр. А уже на третьем курсе было разделение на монументальное и утилитарное. Мне тоже там повезло, что я попал в хорошие руки. Вот, например, нам по архитектуре читал лекции главный архитектор города. С одной стороны, чиновник высшего ранга, а с другой стороны – когда у не хватало времени, тогда  он приглашал нас к себе в кабинет в администрации, а у него был огромный кабинет, снимал галстук, закатывал рукава дорогой сорочки – и  он начинал, у него аж щечки румяниться начинали. Он нам глазами буквально объяснял такие элементарные вещи. У него там где-то в столе была захована (он ведь чиновник, но ему хочется что-то делать по специальности, а мы – причина хорошая) китайская тушь, дорогая. И он ее размачивал и отмывочки показывал, короче – кайфовал. Он хорошо нам втер, что такое среда урбанистическая, как организовывать, где наше место там в этой среде, где динамические потоки, где коммуникации, где восток, где запад, как солнце будет падать, где выгодно для прочтения нашей работы. Что такое архитектура – он нам показывал в таком реальном масштабе, в городе, над городом. И как он дрессировал нас, в хорошем смысле: задания он давал конкретные, т.е. те же, что он ставил на бюро. И потом он наши наработки, наши планшеты использовал как оружие на совещаниях. Они там ему что-то, какие-то вещи отшлифованные предлагали, а он им: «А теперь я вам покажу, как нужно работать». Показывал им наши работы и уже им втолковывал, что такое раскрепощенное мышление. Мы были горды, он наполнял нас чувством полноценности, какие мы задачи решаем, чувством, что мы – взрослые.

И атмосфера была в Тбилиси, вот недавно ездил, я лекции какие-то читал. Вспоминали тот дух, который был на кафедре.

Когда Вы попали в украинскую среду, это как-то отличалось?

Да, конечно. Но были какие-то абсолютные стыковки, эта академическая среда везде была одинаковой… Эти замки сходились абсолютно точно.

Сколько Вы учились?

Формально – как во всех институтах. А фактически, художник это та профессия, которой учишься всю жизнь. Ты не можешь просто получить диплом и считаться художником.

После академии я пришел на производство. Там были огромные старые печи, еще николаевских времен. Это было четырехэтажное здание, если считать с топочной в подвале. Огромное здание. Они их однажды затапливали и делали три обжига на трех верхних этажах. И там были лифты между этажами, этот завод был еще периода кузнецовских заводов.

Там были очень старые печники, с которыми мы сдружились. Они меня очень любили, потому что я что-то знал, но интересовался и тем, что знали они. Они многое знали как специалисты и раскрывались передо мной, делились своими секретами. Один там был печник, ему было за 80 лет – старый, огромный (амбал!), около 2 метров, прошел в свое время лагеря. А он был крупнейшим коллекционером по арт-книгам. В Советском Союзе! Ему их привозили отовсюду: какие-то народные актеры, он им их заказывал. И это – печник!

 Определили меня в живописный цех, я должен был заниматься росписью. Там были нормы, планы… Там были люди разных поколений, в том числе и старые люди, которые еще Керенского помнили.  Я был среди них двоечником, хотя они мне руку поставили, роспись пером и т.д.  Но меня это не влекло, тиражные работы. Мне это было не интересно. 

Долго продлился этот период?

Я там пробыл около восьми месяцев. У меня там были хорошие друзья – печники, погрузчики, у которых глаза почти не видели от высоких температур, это на самом деле очень тяжелый труд. Я делал тайком какие-то монументальные работы, которые похоронены там до сих пор где-то на складе. Они мне помогали – по ночам обжигали мои произведения, потом еще до начала смены вынуждены были вынимать эти работы из раскаленной печи и прятать их подальше от глаз. Ради меня они приходили раньше до работы, заходили туда внутрь, одев две фуфайки на голову.

Вы создаете свои работы под какую-то конкретную среду, обстановку,  человека?

Я работаю с архитекторами, это самый удачный вариант, когда есть заказчик, архитектор и я. Тогда есть стилистика, есть рамки, но, в то же время, какая-то свобода. Это, в принципе, то, ради чего меня создавали. Этот робот (показывает на себя) как раз этому обучен. Правда, несколько устаревшая модель (смеется).

Вы создаете и для интерьера, и для ландшафта?

Разницы, в принципе, никакой. Меня вооружили изначально какими-то базовыми знаниями: что такое свет, пространство, перспектива, всему этому научили. А дальше – это чего ты хочешь, как ты хочешь и т.д. Это как ходить тебя научили, а дальше ты сам: и по ступенькам, и бегать, и пешком. Т.е. основные ходы ты знаешь, а остальное – это твои реакции, твое развитие. Вот почему человек сужается, потому что он углубляется.

Влияние американского, европейского искусства – это сглаживает собственный генезис, свой этнос? Вы чувствуете, что Ваше искусство имеет грузинские корни?

Есть и они очень важны. Дело не в руках, не в ногах, не в моде, а в чем-то другом. Я сравниваю – вот найден какой-то черепок до нашей эры, на котором олень буквально процарапан, но это сделано просто умопомрачительно. Как так можно, буквально тремя штрихами? Еще и при этом выразить, что это что-то священное, а не просто зарисовка. Какой-то одной нервной линией. Что он должен был закончить, чтобы знать графику до такой степени? Знать форму, светотень, что такое динамика и т.д. Какую он академию закончил, чтобы так в совершенстве это изобразить? Я сейчас понимаю, что современное, настоящее, живое, иначе говоря, оно всегда вне времени. Материал еще дополнительно создает букет, придает еще шарм и стилистику. Это трогает тебя на камне, эти штрих-коды, формообразование, философия, как вгрызались в песчаник первобытные люди… Вроде бы и функциональные объемы… Но когда ты приходишь как скульптор и смотришь, ты не видишь функций, что здесь надо было аптеку поставить и т.д. Ты видишь контрформы, это твой язык, это твое чувство, которое вот отсюда рождается.  И ты видишь, как он там сидел, этот чувак с долотом и как он ее тесал, скалу эту, как бы выкарбовывал…

Вот этот жук стоит в Египте, скарабей. Ну, невообразимо его никаким инструментом современным сделать! Нет таких инструментов… таких безумных дизайнеров, чтобы такое создать и еще в таком масштабе. Они, эти египтяне, современны еще туда и туда, вперед и назад, на века… Эта линия искусства тянется, может, и сгибается где-то, но не прерывается точно.

Каким Вы себя считаете скульптором, украинским или грузинским?

Я как-то с Леонидом Богинским сидим, размирковываем. Я ему говорю:  «Вот я уже столько лет живу в Украине, столько не был в Грузии, скорее всего, я уже украинский скульптор». А он мне: «Да ну тебя, ты – махровый грузинский художник!» В чем он увидел мою махровость грузинскую? Эти квадраты и кубики?  Они что – грузинские квадраты и кубики?

Мне кажется, я делаю абсолютно интернациональные, какие-то геометрические вещи. Они не несут никакого этноса. Вот цилиндр – он и в Африке цилиндр! А мои даже коллеги говорят – это грузинский цилиндр! (смеется). Говорят: «Ок – ну, очень грузинский художник». Ну, ладно. Это – карма! Меня это не раздражает, у меня нет задачи – отречься от своих корней. Просто меня удивляет это. Это знаете, как часто бывает, мы разговариваем, а мне говорят: «А ты с акцентом разговариваешь». Три часа проговорили, и до тебя только дошло, что у меня акцент (смеется).

“Гончары” - это была коммерческая организация или скорее творческая тусовка?

Безусловно, это была творческая тусовка. При этом существовал определенный внутренний городской рынок. Плюс еще с Запада постоянно приезжали. Все, кто попадал в Киев, оказывались на Андреевском и заходили в “Гончары” - это была своего рода визитная карточка Киева. Работы там были вкусные и продавались отлично.

С “Гончарами” я довольно давно перестал сотрудничать, это был первый период моей жизни здесь. Сейчас мне намного интереснее заниматься большими работами, монументальным искусством, поэтому я перешел на частные заказы. Мне нравится работать под четкую задачу в связке с архитектором.

Вообще, работа с архитектором – это то, что я называю “осознанным деянием”. Есть определенное архитектурное решение, а значит – есть тема и задача, существует алгоритм, все становится на свои места. Архитектура – это культурные срезы и их пласты, переселенные идеи и их реализация на новом месте, и т.д. – все это собрано в какой-то комплекс методами материала, технологиями его применения. Такое сотворчество – это для меня самый волнительный процесс. Тебе задают тему – постмодерн, что ты еще можешь сказать, тебе дают подсказки, какие-то архитектурные фразы, намеки. Ты же не будешь говорить словами, у тебя свой язык пластики. Никакие эскизы, никакие модели не дают полного представления о конечном результате. И пока последняя деталь не встанет на свое место, ты не получишь полного впечатления о том, как это заиграет, вступит во взаимодействие с пространством. Я к такой работе всегда отношусь с большой ответственностью.

Доклад на фестивале "ЦЕглина".

Интересно даже тем, кто уже все видел.

Каждая работа – это новый вызов, новое испытание. До последнего момента что-то лежит на весах и показывает: «Да или нет». Это вещи очень тактичные, твоя работа в любом случае не должна «переговаривать» человека, который будет здесь жить. Но при этом, это должно быть престижно, когда он разговаривает с другим человеком, это должно быть его поддержкой. Тут этой политической октавы очень много, презентабельности дома.

Но со страхом этого нельзя делать. Тут сочетание твоей наглости в работе и рафинированности на выходе. Это всегда очень сложно. Ты чувствуешь тему, цепляешься в нее как бульдог зубами и потом нужно отпустить, чтобы даже следов от зубов не осталось. Твоя внутренняя борьба в процессе работы никому не нужна, ты должен оттуда бесследно исчезнуть.        

А для того, чтобы Ваша работа в итоге не диссонировала с характером заказчика, Вы общаетесь с ним лично?

На том этапе, когда я приступаю к работе, архитектор уже все обозначил. Он не навязывает мне задачу, а помогает понять ее, организовав пространство определенным образом. Он и является “связным” между  мной и заказчиком. Он мне дает сценарий, показывает там, балки на заклепках, открытый залитый бетон, стекла виражные. Показывает, что недоделано, что будет еще. Архитектура – это всегда театр. Я просто воображаю человека, который будет жить в этом пространстве, и у меня нет больше нужды знать, какими духами пользуется жена заказчика или как зовут их собаку.

Очень хорошо, когда тебе оставляют поле. Более того, поступают по-рыцарски и говорят: «делай что хочешь», понимая, что художнику нужно «выбегаться», потому что, если он не выбегался, он следов не оставит. Керамика особо точно чувствует страх, фиксирует атмосферу и эмоции автора. Даже в древнем черепке, который мы находим, в состоянии вычитать настроения автора.

Ваша керамика интерактивна – ее нужно воспринимать тактильно, с ней можно работать как с конструктором. Откуда берутся названия для таких работ?

Это такая, литературная часть. Это иногда просто является ключом к прочтению и так дальше. Например, R-15 – это просто радиус. Я просто даю пароль. Вообще, я предпочитаю, чтобы вы сами их называли, взаимодействуя с ними. Я хочу, чтобы вы трактовали их так, как Вам удобно. Как художник, я не люблю навязывать собственное мнение.

Композиция R-15

Вообще я называю это все контактной скульптурой. Я очень долго, до хрипоты обычно объясняю: “Люди добрые, трогайте руками!”. Нет, боятся. Другое дело – дети, они вообще без тормозов. Им достаточно одного взгляда, чтобы догадаться, какие детали вращаются. На выставке пятилетний мальчуган подбежал, мгновенно, без разговоров сунул руки в отверстия и нашел свои пальчики там внутри. Доли секунды. Это такое счастье, что такие дети вообще бывают!

А эта работа с гранатами тоже ваша? Воспринимается как некий символ Грузии.

Да, это наша с Давидом совместная работа, гранат – его фирменный знак. Но обычно я оперирую другими категориями, например, пропорциями или ахроматичными цветами, фактурой, соотношениями. Иногда счетом, ритмом, текстурой – вот таким вещами.

Мне нравится делать то, чего никогда не делал. Тем более, что керамика ставит вопрос так: ты никогда не знаешь, что получится, пока сам не достанешь из печи и не посмотришь. Смирение: выпускаешь из рук что-то теплое, родное, а получаешь повзрослевшее и чуть ли не чужое. Как правило, в результате получается не совсем то, что ты задумал - влияет погода, настроение, атмосфера, множество факторов.

Все-таки большинство моих скульптур задуманы как монументальные садово-парковые. Здесь, в мастерской, они представлены в миниатюре, но если их увеличить, они будут иметь вокруг себя пространство, воздух, иметь свою волю, работать с архитектурой, которая будет их окружать. То есть, по существу, в своих фантазиях я создаю контексты каких-то пространств, которые я никогда, возможно, не видел. И опять фигура архитектора, зловещая такая, всплывает, как тень отца Гамлета. Он должен мою работу заметить, увеличить, вставить это в 3-D пространство и сказать: «Такая трактовка – да, там восток, тень упадет сюда, да, пожалуй, это драматично. Этот театр тут подходит». Я как мастер со своими образами должен являться инструментом для другого художника, который в другом масштабе работает. У каждого свои функции, у меня какое-то камерное восприятие, а другой художник должен пользоваться этим типом оружия.

Ваши скульптуры зачастую состоят из отдельных модулей, которые между собой поддерживают определенный баланс. Как Вам удается безошибочно соблюдать такие пропорции?

Это уже опыт. Все на уровне автомата, вы чувствуете массы, объемы. У вас другая задача – когда вы играете на фортепиано, вы не смотрите, на какие клавиши нажимать. Когда ты в хорошей форме, ты гонишь темп, подачу… Ты просто думаешь о теме, ты гонишь и ловишь неуловимое. А цель – создать среду: «она» со второго этажа должна босиком сойти вниз и увидеть лунный свет, упавший в интерьере… Потому что ты художник, ты должен делать театр, образы. И ты проходишь все эти сценарии, как здесь будет происходить действие… Воду вводишь в интерьер посредством стекла… Требуешь, чтобы камень был теплый, технические задачи появляются какие-то… Это безумно интересные вещи, когда и команда подбирается хорошая. Это, как говорится, нужно пропускать через себя – есть вещи универсальные, есть индивидуальные Мы оперируем какими-то образами, но не буквально говорим.

Как Вы отнеслись к обновленному Батуми, там есть театр, сцены, игра?

Как художник я пережил весь спектр эмоций от восхищения до какой-то умеренной критики. Но критика – такое дело. Я ведь все-таки не приложил свою руку к этому делу, ты должен быть или участником этого процесса, как-то рулить... Но если ты этого не делал… Чем дальше, тем  меньше мне хочется какой-то критики. Потому я лучше буду молчать.
Самокритика – другое дело. Не то, чтобы с маузером у виска, но сам перед собой ты должен быть откровенным.

А если бы у Вас была возможность что-то в городе сделать, как бы Вы организовали это пространство. Есть какие-то идеи?
           Даже здесь, вокруг своей мастерской я организовал пространство как мог. Конструкции добавил, посадил виноград, например, просто хотелось как-то преобразить свою среду. Куда я могу добраться, я все делаю сам.

Всему свое время. Вот Вам пример – украинский архитектор Кричевский, который уехал в Латинскую Америку, потом попал во Францию и там разработал невероятные орнаменты, надеялся, наверное, вернуться в Украину. И каким-то чудом, только в прошлом году, эти орнаменты вернулись в Украину. В прошлом году эти эскизы были выставлены, каждый из этих орнаментов - это не просто определенный стиль, это целая школа. На этих эскизах можно делать дизайн страны просто. Это коды, он оставил нам коды. Его внук передал оригиналы в музей Опошни. На самом деле,  это очень трогательная история, которая говорит о бесконечной вере в человека, в его предназанчение.

"Беззвучный колокол"

Перед Евро-2012 я видел работы студентов Академии, которые делали фирменный стиль для Украины на тему орнаментов Кричевского – от дизайна аэропорта, чемоданов и эскалаторов до билетов и флаеров. Это просто шедевры, представляете, эскалатор с орнаментом и это все движется. Просто уму непостижимо, просто золотые дети. И как вы думаете, хоть один из этих проектов утвердили? Они бы сделали колоссальную вещь, если бы использовали эти работы, а они исполнили – бездоганно, бездоганно абсолютно. Они могли бы создать настоящее оригинальное лицо нашей страны.

Несмотря на то, что у вас такой архитектурный язык, орнаменты Кричевского все равно вам нравятся?

Орнамент – это иное, бесконечное. Орнамент – это целый язык, некое определение чего-либо. Сколько бы мы не использовали волну или меандр, каждый раз это будет о новом. Все в итоге сводится к тому, что мы делаем, и ради чего мы это делаем. Кто-то просто посмотрит и пройдет мимо, а кто-то прочтет эту мысль.

Расскажите, а как рождаются Ваши идеи? Вы сразу зарисовываете их?

Да, вот они все в папках - реализованные и нереализованные. Можно к ним через десяток лет возвращаться, потому что они вдруг стали актуальны для тебя. Над некоторыми вещами думаешь-думаешь, а все равно никак не можешь вспомнить, что там было. Сила художника заключается в том, насколько долго можешь идею вынашивать. Некоторые идеи просто испаряются. Но есть и обратная сторона медали – природа всегда дублирует идею, и лампочку изобретают сразу в нескольких местах одновременно.  Бывает любопытно, когда встречаешь где-то то, что ты считал своей идеей. Сначала обидно, я очень жадный в этом смысле человек, хотелось бы много чего сделать, но спустя какое-то время приходит какое-то смирение и радость, что есть и какие-то другие люди (смеется).

В мастерской

Какие у Вас остались впечатления о фестивале керамики “ЦеГлина”, который состоялся неделю назад?

Мне очень понравилась выставка, понравилось, как было организовано пространство. Все это выглядело так по-европейски – по просторному светлому залу люди прогуливались как по парку. Они гуляли, общались, семьями, с детьми. Можно не спеша побродить, затем вернуться к тому, что понравилось. Поговорить с автором, была прямая связь с публикой, со зрителем. Это было очень стильно, современно, по-европейски. Да и работы, безусловно, очень высокого уровня.
              Каково Вам работать при настоящей политической ситуации в стране?

Даже наблюдая за собой, я замечаю, насколько я стал крепче, что ли. Чего они хотят от нас? Перечеркнуть все, что мы сделали? Да нет, ни за что. Мне наоборот хочется работать как можно больше. Они ведь только и ждут от нас, что мы плюнем, бросим все им в ноги, а они потом возьмут и героически свои это все раздарят. Этого никак нельзя допустить. Это и есть цель. Ради чего люди умирали? Точно не для того, чтобы мы сдались. Как только мы опустим руки, они победят.

Это, безусловно, плохое время, сложное... В ту же секунду  это самое подходящее время для того, чтобы создавать. Очень важно не упустить этот момент, прочертить свою линию. Нужно помнить о своем деле и о том, что в конечном итоге весь этот сыр-бор ради этого. Эти события для того, чтоб напоминать нам, насколько важно то, что мы делаем. Как только мы опустим руки, они победят.

Все нам дано, важно не прогавить этот шанс. В чем ценность, в конце концов? Насколько гроб будет дорогой? Вспомните двадцатые годы прошлого века. Красок не было, куска хлеба не было, ничего вообще не было. А искусство – было! Да такое, что до сих пор мороз по коже! А у нас ведь доступа даже к этому искусству не было. Это на нас только сейчас начинает сыпаться. Имена, имена, имена…Я уже потерял счет этим талантливым молодым художникам 20-х, 30-х. Пока я учился, имена Кандинского и Малевича вообще вслух не произносились. У нас среди коллег были кодовые имена для них. «Квадрат» это пароль был, это секир-башка считай… Абсурдное было время! То есть, быть наркоманом или алкоголиком было куда более приемлемо, чем увлекаться авангардом.

Книги были буквально на вес золота. Сколько бы я не уверял, что я  не загибаю углы и не пачкаю страницы, этого было мало. Мне говорили, мол, извини, ты хороший парень, но папа не позволяет выносить книги из дому.

К книгам я получил доступ уже в армии. Это было время, когда умер Брежнев и кому-то в голову стукнуло всех этих дармоедов из Консерватории, Художественной академии – в армию. До того, как меня призвали, я уже серьёзно работал на заводе. Зарекомендовал себя уже там как мужчинка – еще не мужчина, но мужчинка. Мог явиться пьяный в семь утра на парад на 7-е ноября, прятали меня... С одной стороны меня журили, а с другой стороны – “Есть у парня характер!” (смеется). Но я разочаровался в работе на производстве, к тому же,  работы мои похоронили. И тут приходит повестка в армию.

В общем, ушел в армию и попал в библиотеку, блин! Я академию закончил, а для военных это, считай, академик. Короче, за полтора года карьеру я сделал ошеломительную, какой там Энди Уорхол! Я в армии в тапочках ходил, замполит за меня любому мог голову отгрызть.
              Библиотека там была нетронутая, хрустящие страницы приходилось ножом разрезать. Было видно, что никогда нога солдата за порог этой библиотеки не ступала. Вся русская литература была передо мной. Там такая бабусечка работала, она сразу поняла что я – ее сын. Тот самый, который у нее когда-то не родился, вот он материализовался. Она мне чаи приносила! А найти меня было невозможно потому, что я сидел в библиотеке. В армии никому в голову не придет искать солдата в библиотеке!

Мы с Андреем, товарищем, всякие приколы делали. Там какая-то танковая часть была. Начальник был Хадырбаев, как сейчас помню. Ну, животное еще то, такой квадрат с золотыми зубами! Просто уникальное существо. Он как бы был человеком, но на самом деле танк настоящий! Он зимой по плацу ходил без шинели – снег таял под его ногами… Мы с Андреем рисовали тогда какой-то плакат с танком, и он спрашивает: “Слушай, а Хадырбаева не хочешь как-то увековечить?”. Отличная идея. Вообще, мы им нравились тем, что знали слово “дизайн” и делали все не просто так, а по-дизайнерски.  Никто не знал, что это, то ли цыгане… Но слово было ругательное: «Тоже мне, дизайнеры…»

 Нарисовали какой-то танк, который взлетает, там все сыпется, разлетается и т.д. – не просто наглядная агитация, а вообще какие-то жуткие рекламные ракурсы.  Ну, из танка высовывалось какое-то подобие Хадырбаева. Это был фурор, во время построения равнение было на нас, ряды, когда все проходили на параде, на нас смотрели: «Хадырбаева чуваки нарисовали»… . Хадырбаеву об этом, естественно, донесли сразу. А полковник, который нас курировал, прилетал из Москвы на вертолете, обращался к нам на Вы, белые перчатки, короче.  Он, когда увидел эту стелу (да, мы это называли не агитационным плакатом, а, например, стелой, ему это тоже было по кайфу), так сдержано улыбнулся, ему наше чувство юмора польстило. А Хадырбаев насупился и сказать ничего уже не мог, потому что начальнику понравилось.

Кино мы смотрели ночью в офицерских ложах. Так киномеханик, гадина, сцены из фильмов с поцелуями и подобные вырезал и себе оставлял, чтоб прокручивать. Монтировал, склеивал и показал как-то нам это попури – ночью, на большом экране.  Мы с Андрюшкой посмотрели, говорим, неплохой фильм вообще получился, но чего-то для контраста не хватает. «А давай, для метафоры, нарежем сцен из гражданки – она его ждет, а он в танке, самолеты…» Можно бы смонтировать со сценами взрывов, танками и т.д. – получится просто дембельский альбом на экране. Представьте, этот механик не поленился и перемонтировал. Почекрыжил все фильмы, которые в часть попадали. Пятнадцатиминутный такой фильм вышел – просто the best, очень впечатляющий! (смеется). Тогда еще не знали слово клипы, но мы его сделали. Вот так и развлекались.

Это, конечно, было прикольно. Мне почему-то всегда везло с обществом - в академии, на заводе, в армии. Жизнь – удивительная штука.